Книжный магазин
СибРО
8-913-984-47-04
8-903-930-35-95

Фламмарион. Неведомое

Фламмарион. Неведомое
(0)
40 руб.
Автор(ы)
Фламмарион
Составитель
Издательство "Амур", Хабаровск
Издательство
Разные издательства
Год
1991
Переплет
мягкий
Страниц
264, бумага офсетная серая, клей. Формат 120х200 мм
Вес книги/изделия (в граммах): 300

Книга французского астронома и естествоиспытателя Камиля Фламмариона посвящена паранормальным возможностям и явлениям человеческой психики. "Предлагаемый труд есть опыт научного исследования вещей, обычно считающихся чуждыми науке и даже смутными, сказочными и более или менее фантастическими. Я хочу доказать, что эти факты существуют. Я постараюсь применить методы научного наблюдения к изучению и анализу таких явлений, которые постоянно были отодвигаемы в область сказок, в область таинственного и сверхъестественного, и выяснить, что эти факты порождаются силами, пока еще неизвестными, и принадлежат к миру невидимому, но не сказочному, хотя иному, чем тот, который подчинен нашим чувствам".

Цена 40 руб. за 1 шт

Количество
- + шт Купить

Остаток: 23

Полное описание
Книга французского астронома и естествоиспытателя Камиля Фламмариона посвящена паранормальным возможностям и явлениям человеческой психики. Эта книга переведена на многие языки мира. Написанная живым образным языком, основанная на правдивых жизненных фактах, она читается на одном дыхании и, несомненно, будет интересной для всех, кого интересуют неразгаданные тайны человеческой души и психодуховной природы человека.

Камиль Фламмарион (Camille Flammarion, Франция, 26.02.1842 - 04.06.1925) - родился в Монтиньи-ле-Руа (Франция). Образование получил самостоятельно. В 1858-1862 годах он работал вычислителем в Парижской обсерватории, в 1862-1876 вычислителем в Бюро долгот в Париже, в 1876-1882 был сотрудником Парижской обсерватории. В 1861 году была опубликована книга Фламмариона "Множественность обитаемых миров", положившая начало большой серии его популярных астрономических работ. Широкую известность получили его книги "Популярная астрономия" (1880) и "Звезды и достопримечательности неба" (1882). В конце 1882 года в городке Жювизи близ Парижа Фламмарион основал обсерваторию, которая располагалась в усадьбе, подаренной ученому одним из любителей астрономии и почитателей его книг.

Предисловие

      Непрестанные и всесветные стремления мыслящего человечества, благоговейное почитание умерших, прирожденное понятие о вечной Справедливости, сознание нашей совести и нашего разума, жалкое несоответствие земных судеб с математическим порядком, управляющим вселенной, грандиозное, ошеломляющее представление о бесконечном и о вечности, — а вместе с тем гнездящаяся в глубине нашего мышления тождественность нашего "я", непоколебимая, невзирая на беспрестанные изумления и превращения мозгового вещества, — все это укрепляет в нас убеждение о существовании души как индивидуальной сущности и уверенность в том, что она переживет разрушение нашего телесного организма, словом, уверенность в ее бессмертии. Однако научным путем это не доказано; напротив, физиологи проповедуют, что мышление есть функция мозга, что без мозга нет и мысли, наконец, что все умирает вместе с нами. Существует противоречие между идеальными стремлениями человечества и так называемой позитивной наукой.

      С другой стороны, можно утверждать только то, что познал, и знать можно только то, чему учился. Одна наука прогрессирует в современной истории человечества. Она перевернула мир, хотя ей редко воздают должную справедливость и благодарность. Ведь только ею мы ныне живем интеллектуально и даже материально. Одна она способна просвещать нас и управлять нами.

      Предлагаемый труд есть опыт научного исследования вещей, обычно считающихся чуждыми науке и даже смутными, сказочными и более или менее фантастическими.

      Я хочу доказать, что эти факты существуют. Я постараюсь применить методы научного наблюдения к изучению и анализу таких явлений, которые постоянно были отодвигаемы в область сказок, в область таинственного и сверхъестественного, и выяснить, что эти факты порождаются силами, пока еще неизвестными, и принадлежат к миру невидимому, но не сказочному, хотя иному, чем тот, который подчинен нашим чувствам.

      Однако рациональна ли эта попытка? Логична ли она? Увенчается ли она какими-нибудь результатами? Не знаю. Но она, во всяком случае, интересна. И если б она только навела на путь познания свойств души человеческой и к научному доказательству того, что душа переживает тело, — то и это уже будет таким успехом, выше которого еще не достигала постепенная эволюция всех других наук вкупе.

      Разум человеческий может принимать за несомненное лишь то, что доказано. Но, с другой стороны, мы не имеем права ничего отрицать заранее, потому что свидетельство наших чувств несовершенно и обманчиво.

      Мы обязаны приступать ко всякому предмету изучения без всяких предвзятых идей, мы должны быть склонны допускать то, что будет доказано, но только это и допускать. Вообще во всех предметах, касающихся телепатии, видений, зрения на расстоянии, внушения, вещих снов, магнетизма, психических манифестаций, гипнотизма, спиритизма и т. п.,- поражаешься, как мало до сих пор просвещенная критика вдавалась в исследование этих предметов и какое нелепое скопление глупостей принималось за истину. Но применим ли метод научного исследования к этим предметам? Вот что мы первым делом должны определить.

      В принципе мы ничему не должны верить без доказательств.

      На свете существуют только два метода: метод схоластической науки, которая устанавливала известные истины apriori, и уже с этими истинами должны были соображаться факты, — и метод новейшей науки со времени Бэкона, исходящий из наблюдения явлений и создающий теорию лишь, на основании этих наблюдений. Само собой разумеется, что здесь я намерен держаться второго способа.

      Характер этого труда, несомненно, будет научным. Я не затрагиваю все то, что кажется мне недостаточно проверенным опытом и наблюдениями.

      Многие говорят: "К чему доискиваться? Все равно ничего не узнаете. Это неисповедимые тайны". Всегда существовали люди, предпочитавшие невежество знанию. При таком способе рассуждения и действия мы так ничего бы и не узнали.

      Другие лицемерно возражают, что таинственные науки заставляют нас пятиться назад, в средние века, вместо того, чтобы двигать наше знание вперед к лучезарной будущности, подготовляемой современным прогрессом. Но, в сущности, разумное изучение этих явлений настолько же неспособно отодвинуть нас во времена колдовства, как, например, изучение астрономических явлений не может заставить нас вернуться вспять к временам астрологии. Дело в том, что три четверти рода человеческого состоит из людей, не умеющих понимать такие изыскания и не умеющих мыслить самостоятельно. Оставим же их в стороне с их поверхностными суждениями, лишенными всякой действительной цены.

      Я давно уже занимаюсь этими вопросами в часы, свободные от астрономических трудов. На днях мне попалась на глаза моя старая карточка "члена Парижского общества спиритических исследований" с подписью Аллана Кардека. Она помечена 15 ноября 1861 года.

      Более четверти века я следил за большей частью этих явлений, наблюдаемых на всем земном шаре, и мне всегда казалось, что они заслуживают изучения в духе беспристрастного исследования. Быть может, именно вследствие этого долгого личного опыта меня убеждали самым настоятельным образом издать эту книгу.

      Очень вероятно также, что привычка к наблюдениям и опытам служит ручательством большей достоверности, чем те неопределенные приблизительные сведения, какими обыкновенно довольствуются в обыденной жизни.

      Но я долго колебался. Может быть, еще не пришло время? Достаточно ли все подготовлено? Созрел ли плод?

      Как бы то ни было, а начать все-таки не мешает. Зародыш разовьется впоследствии, с течением веков.

      Итак, предлагаемый труд есть книга изысканий, задуманная и написанная исключительно с целью познать истину, не принимая в расчет ходячих идей, с полной независимостью духа и с абсолютным равнодушием к общественному мнению.

      Надо сознаться, что если труд этот интересен, даже увлекателен с точки зрения исследования неведомых истин, — все же он крайне неблагодарен с точки зрения этого пресловутого общественного мнения. Все или почти все осуждают людей, посвящающих свое время этому предмету. Представители науки думают, что это предмет не научный и что жалко терять попусту время. Наоборот, люди, слепо верящие в реальность спиритического общения, вещих снов, предчувствий и прочих необычных явлений, находят, что в эту область не следует вносить критический дух анализа и исследования. Но если бы даже этот труд прибавил хоть небольшой камушек к зданию человеческих познаний, — я и тогда почел бы себя достаточно вознагражденным.

      Любопытно, что всякое свободное искание истины, в сущности, почему-то неприятно всем и каждому, — у каждого человека в мозгу таятся свои предрассудки, от которых ему трудно отрешиться.

      Если я, например, заявлю, что бессмертие души, уже давно проповедуемое философами, скоро будет доказано психическими науками экспериментальным путем, то любой скептик посмеется надо мной.

      Если же я скажу, напротив, что спирит, призывающий Сократа или Ньютона, Архимеда или св. Августина к своему столику и воображающий, что беседует с ними, жертва иллюзии, то целая партия, пожалуй, забросает меня каменьями.

      Но, повторяю, не будем обращать внимания на эти разнообразные воззрения.

      К чему приведет такое изучение психических загадок? — спросят меня.

      К доказательству того, что душа существует и что надежда на бессмертие — не пустая химера.

      "Материализм" — гипотеза, совершенно несостоятельная с тех пор, как мы лучше узнали "материю". Материя уже не представляет прочной точки опоры. Тела состоят из миллиардов подвижных, невидимых атомов, которые не соприкасаются между собой и находятся в постоянном движении друг вокруг друга; эти атомы, бесконечно малые, сами считаются теперь центрами силы. Где же материя? Она исчезает и уступает место динамизму.

      Интеллектуальный закон управляет вселенной, а в ее организме наша планета является лишь скромной частицей: это закон прогресса. Изучение вселенной показывает нам существование определенного плана и цели, причем они не исключительно направлены на обитателя нашей планеты. Закон прогресса, управляющий жизнью, физическая организация этой самой жизни, взаимное влечение полов, бессознательный инстинкт растений, птиц, насекомых, направленный к продолжению рода, наконец, главные факты естественной истории — все это доказывает, как говорит Эрштед, что "существует разум в природе".

      Рассматривая явления обыденной жизни, мы видим, что мысль существует лишь в мозгу человека и животных. Отсюда физиологи вывели заключение, что мысль есть свойство, продукт мозга. Утверждают, что помимо мозга нет и мысли.

      Между тем ничто не дает нам права утверждать, что сфера наших наблюдений универсальна, что обнимает все возможности в природе, во всех мирах.

      Никто не в праве утверждать, что мысль не может существовать помимо мозга.

      Если б один из миллионов микробов, обитающих в нашем теле, попытался сообщить свои впечатления, плавая в крови наших артерий, и жил, пожирая наши мускулы, пронизывая наши кости, странствуя по различным органам нашего тела, с головы до ног, — мог ли бы он сомневаться, что это тело, как и его собственное, управляется органическим единством.

      Ну вот, и мы находимся в таком же положении по отношению к звездной вселенной.

      Солнце, гигантское сердце своей системы, источник жизни, сияет в очаге планетных орбит, и само тяготеет в звездном организме, еще более обширном. Мы не в праве отрицать, что мысль может пребывать в пространстве и управлять этими движениями, как мы управляем движениями наших рук и ног. Инстинктивная энергия, управляющая живыми существами, силы, поддерживающие биение нашего сердца, обращение нашей крови, дыхание наших легких, функции наших органов, — не существуют ли они в ином виде в материальной вселенной, управляя условиями существования несравненно более важными, чем наши? Если бы, например, потухло солнце или расстроилось бы движение Земли, то погибло бы не одно человеческое существо, а все население земного     шара, не говоря о других планетах.

      В космосе существует динамическое начало, невидимое и неосязаемое, разлитое по всей вселенной, не зависящее от видимой и весомой материи и действующее на нее. И в этом динамическом элементе зиждется разум выше нашего.

      Да, конечно, мы мыслим посредством мозга, точно так же, как видим глазами, слышим посредством органа слуха; но не мозг наш мыслит и не глаза видят. Можно ли, например, поставить в заслугу зрительной трубе то, что она различает каналы на Марсе? Глаз есть орган. Мозг — такой же орган.

      Психические загадки не так чужды проблемам астрономическим, как многим это кажется. Если душа бессмертна, если на небе — ее будущая отчизна, то познание души не может остаться чуждым познанию неба. Разве бесконечное пространство не есть область бессмертия? Поэтому немудрено, что астрономы всегда жаждали уразуметь, исследовать, познать истинную природу человека и мироздания. Нельзя ставить в вину директору Миланской обсерватории Скиапарелли, усердному наблюдателю Марса, профессору Целльнеру из Лейпцигской обсерватории, Круксу, бывшему астрономом прежде, чем стать химиком, профессору Рише, Уал-лэсу, Ломброзо и другим ученым то, что они пытались познать истинную природу наблюдаемых ими явлений. Истина — едина, и все заключено в пределах природы.

      Осмелюсь прибавить, что для нас не было бы даже большого интереса в изучении звездной вселенной, если б мы были уверены, что она навеки останется нам чуждой. Бессмертие в светилах небесных кажется мне логическим дополнением астрономии. Чем могло бы интересовать нас небо, если б мы жили на земле один лишь день?

      Психические науки очень отстали от наук физических. У астрономии был свой Ньютон, биология остановилась на Копернике, а психология имела только Птоломеев и Гипархов. Все, что мы можем сделать теперь, — это собирать наблюдения, приводить их в систему и помогать первым шагам новой науки.

      Но мы еще далеки от создания теорий. Прежде всего важно удостовериться, действительно ли существуют явления, о которых идет речь. Сначала констатируем факты, теории явятся уже потом. Эта книга будет состоять главным образом из наблюдений, примеров, свидетельств, удостоверений. Как можно меньше предположений. Важно накопить возможно большее количество доказательств, с тем, чтобы получить уверенность в существовании подобного рода фактов. Мы попытаемся методически подбирать явления, группируя их по аналогии друг с другом и пытаясь найти им объяснение. Эта книга не роман, а сборник документов, тезисов научного исследования.

      Наша программа известна. Всякий, кто пожелал бы следовать за нами, убедится, что если у предлагаемого труда есть какая-нибудь заслуга, то она заключается именно в искренности. Мы желаем убедиться, что таинственные явления, свидетелем которых, начиная с глубокой древности, было человечество, действительно существовали, и мы не имеем иной цели, кроме поиска истины.

      Глава первая. Недоверчивые


      Множество людей одержимы странной близорукостью, и свой узкий горизонт принимают за пределы вселенной. Всякие новые открытия, всякие новые идеи пугают их, приводят в ужас. Им не хочется, чтобы хоть в чем-нибудь изменился обычный строй вещей. История прогресса человеческих знаний является для них мертвой буквой.

      Смелость мыслителей, изобретателей, реформаторов кажется им преступной. Они, вероятно, воображают, что человечество всегда было таким, как теперь; они не помнят ни каменного века, ни открытия огня, ни изобретения жилищ, перевозочных средств, железных дорог, ни великих побед, одержанных человеческим разумом, ни открытий науки. Натура этих господ напоминает рыб или моллюсков. Спокойно сидя в своих мягких креслах, они сохраняют невозмутимое самодовольство. Они совершенно неспособны допустить то, чего сами понять не могут. Во все века, во всех стадиях цивилизации можно встретить таких людей, спокойных, невозмутимых, не лишенных, однако, чванства, которые напрямик отрицают все, еще не изведанное. Если проследить историю, то натолкнешься на множество подобных примеров.

      Школа Пифагора, отрешившись от ходячих представлений о природе, возвысилась до открытия суточного движения нашей планеты. Что общественное мнение всполошилось и возмутилось этой гениальной идеей, это еще понятно: нельзя требовать от слона, чтобы он вспорхнул на орлиное гнездо. Но такова сила пошлых предрассудков, что многие, даже просвещенные, умы оказались неспособными возвыситься до этого понятия: таковы Платон и Архимед, хотя они и были блестящими мыслителями.

      Мало того, астрономы Гиппарх и Птоломей не могли удержаться от смеха над такой нелепостью. Птоломей называет теорию вращения Земли забавной: "Чтобы Земля вращалась! Да пифагорейцы просто с ума сошли, у них у самих, верно, голова идет кругом!"

      Сократ принужден был выпить яд из-за того, что отрешился от предрассудков своего века. Анаксагор подвергся преследованиям за то, что посмел утверждать, что Солнце больше Пелопоннеса. Две тысячи лет спустя Галилея преследуют современники за то, что он смел провозглашать необъятность вселенной и ничтожность нашей планеты. Искание истины движется медленными шагами, но страсти и интересы, затуманивающие рассудки людские, остаются неизменными.

      И сомнения все не прекращаются, несмотря на множество доказательств в новейшей астрономии. У нас имеется в наших библиотеках любопытное сочинение, изданное в 1806 году и специально направленное против теории вращения Земли: автор его чистосердечно уверяет, что никогда не поверит, что Земля вертится, как каплун на вертеле. Этот почтенный каплун был, однако, очень умный человек (что иногда не ограждает от невежества); его звали Мерсье, и он был членом Института.

      Я лично присутствовал на заседании Академии Наук, когда Демонсель демонстрировал фонограф Эдиссона перед ученым собранием. Во время демонстрации аппарат послушно принялся рапортовать фразу, занесенную на его валик. Тогда один академик, пожилых лет, с умом, начиненным, пропитанным традициями классической культуры, пришел в благородное негодование и, бросившись на представителя Эдисона, чуть не задушил его, восклицая: "Негодяй! Мы не позволим себя морочить какому-то чревовещателю!" Это был член Института Бульо, а происходила эта сцена 11 марта 1878 года. Однако академик не успокоился: полгода спустя в подобном же заседании он счел долгом объявить, что, благодаря скрупулезному исследованию вопроса, он укрепился в своем мнении насчет чревовещательства. Словом, по его взгляду, фонограф — не более, как акустическая иллюзия.

      Когда Лавуазье произвел анализ воздуха и открыл, что он главным образом состоит из двух газов — кислорода и азота, то это открытие взбаламутило немало умов, даже самых положительных и уравновешенных. Многие члены Академии Наук, в числе которых оказался известный химик Боме (изобретатель ареометра), твердо веря в исконные четыре стихии древней науки (огонь, воздух, вода и земля. — Прим. ред), энергично восстали против Лавуазье. Теперь же всякому известно, что эти стихии, так свято охраняемые, вовсе не существуют, и что правыми оказались новейшие химики, разложив на составные части воздух и воду. Что касается огня, или флогистона, который, по мнению Боме и его современников, исполнял роль deus ex machina в природе и в жизни, то он существовал только разве в воображении мудрых профессоров".

    Сам великий химик Лавуазье попал в категорию скептиков, отрицающих новые открытия, так как представил в Академию ученый доклад с целью доказать, что камни не могут падать с неба. А между тем падение аэролита, по поводу которого он представил этот официальный доклад, было прекрасно наблюдаемо во всех подробностях: видели и слышали взрыв болида, видели падение аэролита, подняли его раскаленным, представили затем на рассмотрение Академии, и Академия через посредство своего докладчика объявила, что это вещь невероятная и недопустимая.

      Я вовсе не намерен бросать камни в Лавуазье или в кого бы то ни было, — я только восстаю против тирании предрассудков. Люди не верили, не хотели верить, чтобы камни могли падать с неба. Это казалось противным здравому смыслу. Например, Гассенди был одним из самых независимых и просвещенных ученых XVII столетия. В 1627 году в Провансе упал аэролит весом в 30 килограммов при совершенно ясной солнечной погоде; Гассенди видел этот камень, прикасался к нему, рассматривал — и все-таки приписал его происхождение неведомому вулканическому извержению.

      Профессора-перипатетики времен Галилея с апломбом утверждали, что на Солнце не может быть пятен.

      Фигуры на Брокене, фата-моргана, миражи отрицались множеством разумных людей до тех пор, пока они не были объяснены строго научно.

      История прогресса науки показывает нам постоянно, что великие и плодотворные результаты иногда проистекают из самых простых и будничных наблюдений. В области научных исследований ничем нельзя пренебрегать. Какой удивительный переворот произошел в современной жизни благодаря электричеству: телеграф, телефон, электрическое освещение; быстрые, легкие моторы и так далее. Не будь электричества, народы, города, нравы были бы совсем другими. А между тем колыбель этой благодетельной феи была скромно скрыта в первых, едва брезжущих лучах зарождающейся зари. В ней можно было различить лишь мутный зародыш; честь и слава прозорливым глазам, сумевшим уловить его и обратить на него внимание всего мира.

      Все, конечно, помнят знаменитый бульон из лягушек, приготовленный для г-жи Гальвани в 1791 году. Гальвани женился на хорошенькой дочери своего бывшего профессора, Лючии Галеоцци, и нежно любил ее. Она заболела чахоткой и умирала в Болонье. Врач предписал ей питательный бульон из лягушек, кушанье очень вкусное, надо заметить. Гальвани непременно пожелал приготовить его собственноручно. Сидя на своем балконе, он очистил несколько штук лягушек и развесил их нижние конечности, отделенные от туловища, на железную решетку балкона при помощи медных крючков, употреблявшихся им при опытах. Вдруг он заметил с немалым удивлением, что лапки лягушек конвульсивно содрогаются каждый раз, когда случайно прикасаются к железу балкона. Гальвани, бывший в то время профессором физики в Болонском университете, подметил это явление с редкой сметливостью и вскоре открыл все условия для его воспроизведения.

      Если взять задние лапки со снятой кожей, можно заметить чресленные нервы. Обернув обнаженные нервы лапок в жесть и поставив сами лапки на медную полосу, надо привести жестяную пластину в соприкосновение с медной. В результате мускулы лапок сократятся и пластинка, в которую они упираются, опрокидывается с порядочной силой. Вот опыт, на который Гальвани напал совершенно случайно; отсюда открытие, носящее его имя — гальванизм, впоследствии породившее Вольтов столб, гальванопластику и другие применения электричества.

      Наблюдения болонского физика были встречены хохотом, и только несколько серьезных ученых оказали им должное внимание. Бедный ученый сильно огорчился: "На меня нападают, — писал он в 1792 году, — две совершенно различные секты: ученые и невежды. И те и другие смеются надо мной и называют лягушачьим танцмейстером. А между тем я убежден, что открыл одну из сил природы".

      Примерно в то же время Академия Наук и медицинский факультет в Париже настойчиво отрицали животный магнетизм. Убедить их (да и то еще с грехом пополам) могла только замечательная безболезненная операция, сделанная Жюлем Клокэ, удалившим раковую опухоль на груди у женщины, предварительно замагнетизированной. Такие же затруднения и сомнения встретило открытие кровообращения.

      Почти всех изобретателей постигает та же участь, — изобретателя пароходов, газового освещения, железных дорог и т. п. При начале строительства железных дорог некоторые инженеры утверждали, что паровики не смогут двигаться, и что колеса их будут вращаться, не сходя с места. В палате депутатов в 1838 году Араго охлаждал рвение сторонников нового изобретения, говорил о косности материи, об упорстве металлов, о сопротивлении воздуха. "Скорость будет велика, очень велика, но не настолько, как надеются. Это не пустые слова. Толкуют о развитии транзита. В 1836 году общий доход с транзита во Франции равнялся 2803000 франков. Если бы весь транзит производился при помощи рельсов и локомотивов, то эта сумма в 2803000 франков сократилась бы до 1502000 франков. Это составило бы в год на 1751000 франков меньше прежнего дохода. Страна потеряла бы две трети общей стоимости транспорта при посредстве ломовых. Остерегайтесь воображения, — это сумасшедший, забравшийся в ваш дом! Два параллельных железных прута не дадут новой физиономии Гасконским ландам"! И вся речь была в том же тоне. Как мы видим, когда дело касается новых идей, то самые просвещенные умы могут впасть в заблуждение.

      А вот отзыв Тьера: "Допускаю, — говорил он, — что железные дороги представят некоторые выгоды для перевозки пассажиров, если только движение ограничится несколькими короткими линиями, сходящимися к большим городам, как, например, Париж. Длинных протяжений вовсе не нужно". Прудон говорил: "Пошло и смешно воображать, будто железные дороги могут содействовать циркуляции идей".

      В Баварии Королевская медицинская коллегия на соответствующий запрос отозвалась, что железные дороги, если они осуществлятся, принесут величайший вред народному здоровью, потому что такое быстрое движение вызовет у пассажиров сотрясение мозга и головокружение; поэтому рекомендуется огородить путь по обе стороны досками такой же вышины, как вагоны.

      Когда появился проект установки подводного кабеля между Европой и Америкой в 1853 году, один из выдающихся авторитетов по физике, Бабине, член Института, писал в "Revue des deux Mondes": "Я не могу серьезно отнестись к этой затее; одной теории течений достаточно, чтобы доказать полную невозможность установить подобное сообщение, если даже не принимать в расчет токов, которые устанавливаются сами по себе в длинном электрическом проводе и которые очень чувствительны в коротком сообщении между Довером и Калэ. Единственное средство соединить Старый Свет с Новым — это установить сообщение через Берингов пролив, или же через острова Фероэ, Исландию, Гренландию и Лабрадор (!)".

      В Англии Королевское общество отказалось в 1841 году напечатать крайне важный доклад знаменитого Джуля, изобретшего вместе с Май-ером термодинамику; а Томас-Ионг, открывший вместе с Френелем световые волны, был поднят на смех лордом Брумом.

      В Германии тот же Майер, увидев, с каким насмешливым скептицизмом официальные ученые встретили его бессмертное открытие, усомнился в самом себе и выбросился из окна (к счастью, оставшись при этом в живых). Немного позже академики встретили его с распростертыми объятиями. Знаменитого электрика Ома соотечественники-немцы принимали за сумасшедшего.

      А как не помнить нам, астрономам, как было встречено изобретение телескопа!

      Подобных примеров можно насчитать до бесконечности… Прибавлю слова одного известного писателя, занимавшегося историей этих явлений: "Такие скептики, такие тормозы встречаются всюду, во всех отраслях общественной деятельности, в науке, в искусстве, в промышленности, в политике, в администрации и т. д., они приносят даже некоторую пользу в своем роде: это просто вехи, которыми намечается путь прогресса".

      Огюст Конт и Литтре, по-видимому, определили окончательный путь для науки, ее "позитивистское" направление. "Будем допускать только то, что мы видим, к чему прикасаемся, что слышим, — словом, что действует непосредственно на чувства: нечего стараться познавать непознаваемое", — уже полстолетия этот принцип составляет руководящее правило для науки.

      Но вот в чем дело. Анализируя впечатления наших чувств, мы убеждаемся, что они нас очень часто обманывают. Мы видим, что солнце, луна и звезды вращаются вокруг нас, — это неверно. Нам кажется, что солнце поднимается над горизонтом, — в сущности, оно под ним. Мы слышим гармоничные звуки, — на деле же воздух переносит лишь волны, беззвучные сами по себе. Мы любуемся эффектом света и красок, оживляющих в наших глазах роскошное зрелище природы, — на деле нет ни света, ни красок, а есть только бесцветные колебания эфира, которые, поражая наш оптический нерв, дают нам ощущение света. Мы обжигаем себе ногу на огне, — только в мозгу нашем отражается ощущение боли. Мы говорим о холоде и жаре, — во вселенной нет ни холода, ни жары, а только одно движение. Итак, наши чувства обманывают нас насчет действительности. Ощущение и действительность — две вещи разные.

      Но это еще не все. Наши жалкие пять чувств вдобавок еще и недостаточны для познания окружающего. Они позволяют нам ощущать лишь самое незначительное число движений, составляющих жизнь вселенной. Чтобы дать об этом понятие, повторяю то, что я уже писал в своей книге "Lumen". Между последним акустическим ощущением, воспринятым нашим ухом благодаря 36850 колебаниям в секунду, и первым оптическим впечатлением, воспринятым нашим глазом посредством 400 000 000 000 000 колебаний в продолжение той же единицы времени, мы ничего не можем ощущать. Это — огромный промежуток, в котором наши чувства бездействуют. Будь у нас другие струны на нашей лире — десять, сто, тысяча, — то гармония природы передавалась бы нам более полно, приводя эти струны в колебание. Следовательно, с одной стороны, наши чувства обманывают нас, а с другой — их свидетельства недостаточны. Значит, ими нечего особенно гордиться и выставлять в качестве отправного принципа какую-то мнимую "позитивную философию".

      Конечно, нам поневоле приходится пользоваться тем, что мы имеем. У нас всего один светоч, да и тот неважный; но потушить его значило бы остаться совсем в потемках. Напротив, — надо установить в принципе, что разум, или, если угодно, суждение всегда и во всем должны быть нашими руководителями. Вне этого ничего нет. Но не будем замыкать науку в тесный круг. Возвращаюсь опять к Огюсту Конту, потому что он — основатель новейшей школы и является одним из выдающихся умов нашего века. И тем не менее он ограничивает сферу астрономии тем, что было известно в его время. Но это просто нелепо. "Мы еще постигаем, — говорил он, — возможность изучить форму светил, их расстояние от Земли, — их движения, но нам никогда не удастся изучить какими-либо средствами их химический состав". Знаменитый философ умер в 1857 году. А пять лет спустя спектральный анализ как раз познал химический состав светил и распределил звезды по классам, соответственно их химическому составу. Ведь точно так же астрономы XVII столетия упорно утверждали, что может существовать только семь планет. Но что было неизвестно еще вчера, становится истиной завтра.

      По справедливости, однако, не надо забывать, что все эти обструкции, тормозы и сопротивления отчасти извинительны. Ведь вначале никогда не бываешь уверен в реальности и ценности вещей новых. Первые пароходы ходили плохо и были хуже парусных судов. Первые газовые рожки светили прескверно и вдобавок воняли. Первые проявления электричества были как-то несуразны. Железные дороги сбивали с толку. Зачастую новые явления, малоизвестные, необъяснимые, кажутся сбивчивыми, смутными, трудно поддающимися анализу. Какие затруднения должен был вынести животный магнетизм, прежде чем достиг положения научной истины! Как возмутительно эксплуатировали его шарлатаны, потешаясь над легковерием публики! В магнетических явлениях, как и в спиритических, практиковалось множество обманов, надувательств, гнусного фокусничества, не говоря уже о глупцах, плутующих с целью "позабавиться". Вот почему можно отчасти извинить осторожность людей науки.

      Недавнее открытие рентгеновских лучей, открытие такое невероятное и странное по его существу, должно было бы просветить нас насчет крайней ограниченности поля наших обычных наблюдений. Видеть сквозь непрозрачные предметы! Проникнуть глазом внутрь запертого сундука! Различать кости руки, ноги, туловища сквозь плотные ткани тела и одежду! Подобное открытие, бесспорно, идет вразрез с известными до сих пор истинами. Этот пример, несомненно, является одним из самых ярких и красноречивых доводов в пользу той аксиомы, что наука не должна утверждать, будто действительность останавливается на границе наших знаний и наших наблюдений.

      А телефон, передающий речь не путем звуковых волн, а путем электрического движения! Если бы мы могли переговариваться при помощи звуковой трубы между Парижем и Марселем, то нашему голосу     бы три с половиной минуты, чтобы дойти до назначения; столько же понадобилось бы и тому, с кем мы переговариваемся. Так что на слова: "Кто говорит?", брошенные в телефон, ответ был бы получен только через 7 минут. Этого на самом деле нет, и телефон настолько же "нелеп", как и Х-лучи, с точки зрения наших прежних понятий, какими они были до этих открытий.

      Я уже говорил о пяти органах, или вратах, сквозь которые мы воспринимаем впечатления: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Эти пять врат доставляют нам весьма ограниченный доступ во внешний мир, в особенности последние три. Ухо и глаз проникают еще довольно далеко, но, в сущности, почти один только свет приводит нас в общение со вселенной.

      Мы живем в пространстве с тремя измерениями. Существа, которые жили бы в пространстве с двумя измерениями, например, на поверхности круга, на плоскости, знали бы геометрию только о двух измерениях; они не могли бы перейти через линию, ограничивающую круг или квадрат, и были бы заточены в этих пределах, не имея возможности выйти оттуда. Дайте им третье измерение со способностью двигаться в нем — тогда они просто перешагнут через ограничивающую их линию, не прервав и даже не коснувшись ее. Шесть поверхностей закрытого покоя (четыре стены, пол, потолок) держат нас в заключении; но допустим существование четвертого измерения, присвоив себе способность жить в нем: мы выйдем из своей тюрьмы с такой же легкостью, с какой человек перешагнул бы через линию, начертанную на земле. Мы не в состоянии представить себе этого измерения, точно так же, как человек, живущий в плоскости, не мог бы представить себе кубического измерения. Однако мы не в праве утверждать, что такового не существует.

      Есть даже в обычной природе известные явления, способности и чувства, непонятные для человека. Как могут ласточки и перелетные голуби находить свои старые гнезда? Как может собака вернуться домой за несколько сот верст по дороге, никогда ею не виданной? Как удается змее проглатывать птичку, а ящерице — приманивать бабочку, и т. д.?

      В другой своей книге я показал, что обитатели иных миров должны быть одарены чувствами совершенно иными, чем наши.

      Мы не знаем ничего абсолютного. Все наши суждения относительны, следовательно, несовершенны и неполны. Поэтому научная мудрость требует, чтобы мы были очень сдержанны в своих отрицаниях. Мы имеем право быть скромными. "Сомнение есть доказательство скромности", — скажем мы словами Араго, и оно редко вредило успеху наук. Но нельзя сказать того же о недоверчивости.

      Есть на свете множество фактов необъяснимых, принадлежащих к области неведомого, таинственного. Явления, которыми мы намерены заняться, принадлежат именно к этому порядку. Телепатия, или ощущения на расстоянии; явления умирающих; передача мыслей; видение во сне, в состоянии сомнамбулизма, — без помощи зрения, — различных местностей, городов, памятников; угадывание какого-нибудь грядущего события; предвидение будущего; предчувствия; бессознательное диктование посредством стуков в столе; некоторые необъяснимые шумы; жилища, посещаемые духами; поднятие на воздух предметов вопреки законам тяготения; движения и перемещения предметов без прикосновения к ним; явления, похожие на материализацию сил (что кажется нелепым); реальные или кажущиеся проявления бестелесных душ и всяких духов и множество других странных и пока необъяснимых феноменов, — все это заслуживает внимания науки и возбуждает любопытство.

      В одном можно быть, во всяком случае, уверенным: все, что мы можем наблюдать и изучать, — вполне естественно. Поэтому мы должны рассматривать факты спокойно, научно, без смущения и придания им оттенка мистицизма, совершенно так, как если бы дело касалось астрономии, физики или физиологии. Все — в пределах природы, как известное, так и неизведанное, а сверхъестественного совсем не существует. Это слово пустой звук. Прежде, чем люди узнали законы науки, затмения, кометы, временные звезды также считались сверхъестественными, знамениями гнева Божия. Часто называют сверхъестественным все, что диковинно, необычайно, необъяснимо. Вернее сказать: это — неизведанное, неизвестное.

      Критики, которые усмотрели бы в моем труде возвращение ко временам суеверия, впали бы в грубое заблуждение. Наоборот, здесь все дело в анализе, в исследовании. Многие говорят: "Вот еще! Стану я верить этим небылицам… Да ни за что на свете! Я признаю только законы природы, а эти законы — известны". Но эти господа похожи на наивных географов древнего мира, которые подписывали на своих картах над Геркулесовыми столбами: "Hie deficit orbis" ("Здесь конец света"), не подозревая того, что в этом пространстве на западе, неведомом и пустом, способно уместиться вдвое больше стран, чем предполагали эти ученые мужи.

      Все наши человеческие знания могут быть символически представлены в виде острова, — миниатюрного островка, окруженного безбрежным океаном.

      Да, многому, очень многому остается еще нам поучиться.

      Глава вторая. Легковерные


      Из первой главы о недоверчивых мы могли видеть, насколько вообще ум человеческий мало склонен усваивать новые идеи и факты, еще не объясненные, и до какой степени эта косность тормозила прогресс наших познаний о природе и человеке. Но, к счастью, появились на свете такие люди, как Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон, Гершель, Папен, Фультон, Гальвани, Ампер, Араго, Ниенс, Дагерр, Фрауенгофер Френель, Леверье и многие другие искатели истины и независимые умы. "Наука честью обязана неустрашимо смотреть в лицо всякой представляющейся проблеме", — так говорил когда-то один из знаменитейших физиков нашего времени сэр Уильям Томпсон. Но по вопросам трудным, темным, мудреным перед нами вырастает новая обязанность — исследовать, анализировать вещи со строгой осмотрительностью и допускать лишь то, что несомненно. Под предлогом прогресса не следует систематическую недоверчивость заменять легковерием, лишенным всякого критического смысла; поэтому я считаю нелишним, прежде чем углубиться в самую суть нашего предмета, показать на нескольких примерах, как необходимо остерегаться противоположного увлечения, не менее пагубного, не менее опасного, чем первое.

      Род человеческий состоит из особей с удивительно разнообразными наклонностями. Есть люди, которые решительно ничему не верят; зато встречаются и такие, не менее многочисленные, которые готовы поверить чему угодно. Легковерие многих мужчин и женщин поистине безгранично. Самые возмутительные глупости зачастую принимаются, усваиваются, энергично отстаиваются, и — странное дело — очень часто случается, что самые скептические умы легче всего поддаются дерзким надувательствам и отстаивают колоссальнейшие безумства.

      За примерами недалеко ходить. Помните высказку о золотом зубе, которую рассказывает Фонтенелль в своей "Истории оракулов"? Она старинная и, тем не менее, очень типичная. В 1593 году в Силезии пронесся слух, что у одного ребенка, терявшего молочные зубы, вырос золотой зуб вместо одного из коренных. Горстиус, профессор Гельмштедского университета, описал в 1595 году историю этого зуба, уверяя, что он отчасти естественный, отчасти чудодейственный, и что он ниспослан Богом этому ребенку в утешение христианам, треножимым турками. Спрашивается, какая связь между этим зубом и турками? Тем не менее, объяснение было принято всерьез. В том же году Рулландус написал второй трактат о том же зубе, а два года спустя Ингальстерус, также ученый, издал третью брошюру, опровергавшую первые две. Тогда четвертый великий муж, Либавиус, собрал все, что было сказано про зуб, и прибавил свой собственный отзыв. И что же оказалось? Ювелир, рассмотрев, наконец, знаменитый зуб, удостоверил, что он просто был искусно заделан золотой пластинкой. А сколько исписано было бумаги вместо того, чтобы посоветоваться с ювелиром! Таких "золотых зубов" найдется немало в истории древних и новых суеверий.

      Всем еще памятны знаменитые "крысы с хоботами", которыми лет пятьдесят назад морочили одного ученейшего естествоиспытателя. Какой-то зуав, пользуясь досугом, состоя на службе в Алжире, занялся прививкой на крысах. Он пришивал кусочек хвоста к крысиному рыльцу, и сращение удавалось прекрасно, вроде того, как у человека восстанавливают нос, прикрыв его кожей со лба. Один ученый из Парижского музея очень дорого заплатил за первую из таких крыс, присланную ему, как образчик породы, до тех пор неизвестной. Потом ему прислали других, которых он также покупал за дорогую цену. Он разуверился, кажется, только тогда, когда при скрещивании крыс получились крысята самой обыкновенной породы, без всяких хоботов.

      Заметим по этому поводу, что действительно честный человек науки (потому что без честности нет науки), не привыкший остерегаться предметов, которые он изучает, легче кого бы то ни было поддается обману. В астрономии, в химии, в физике, в геологии, в естественной истории нет лжи. Для математиков дважды два всегда — четыре, а сумма трех углов в треугольнике всегда равна двум прямым. Такое прямодушие и такая природная честность, к несчастью, по-видимому, неприменимы ни в деловом мире, ни в политике, ни вообще в обычных людских занятиях.

      Я знавал известного геометра, одного из ученейших профессоров политехнической школы, уважаемого члена Института, человека самых высоких умственных и нравственных качеств, — и вот он-то, будучи чистейшим типом человека легковерного, и стал жертвой самого дерзкого надувательства, какое только можно себе представить. Один искусный подделыватель, Врэн-Люка, пользуясь страстью ученого к автографам, продавал ему за баснословные цены поддельные автографы Паскаля, Ньютона, Галилея, Генриха IV, Франциска I, позднее — письма Карла Великого и Верцингеторикса!.. Пифагора! Архимеда! Клеопатры! А еще лучше… воскресшего Лазаря и Марии Магдалины.

      В течение семи лет (1862–1869 гг.) Мишель Шаль (Chasles) накупил 27000 таких автографов на кругленькую сумму в 140000 франков. Однако, несмотря на сноровку мистификатора, можно было с самого начала подметить кое-какие оттенки, возбуждавшие сомнения насчет подлинности документов. Я помню, между прочим, письмо Галилея, в котором он утверждал, что, исследуя пространство рядом с Сатурном, можно открыть еще неизвестную отдаленную планету. Мистификатор имел дерзость заставить Галилея предсказать в 1640 году открытие Урана, сделанное Гершелем в 1781 году, и, перепутав орбиту с небесным телом, движущимся по ней, заставил итальянского астронома сказать, что планета находилась позади Сатурна...
  • Вконтакте